Иду по знакомой дорожке павел кадочников

Текст песни Павел Кадочников - Иду по знакомой дорожке перевод песни, слова, song lyrics

иду по знакомой дорожке павел кадочников

Павел Кадочников. Ver en Apple Music Людмила Касаткина & Павел Кадочников · Песенка пожилых Иду по знакомой дорожке. Ты да я, да мы с. Иду по знакомой дорожке, Вдали голубеет крыльцо. Я вижу в открытом окошке. Твое дорогое лицо. Припев: Может, встретишь, улыбнешься, Может . Лучшая русская музыка Иду по знакомой дорожке Поёт Павел Кадочников Pavel Kadochnikov trichansaja.tk Иду по.

Кажется, что, теряясь и путаясь в бессвязных воспоминаниях о лицах и событиях, скорее рассказанных, чем виденных, оно возникло из никогда, но зато резко и точно оборвалось в день эвакуации. В то утро вместе с узлами и чемоданами нас собрали и выставили во дворе в ожидании отъезда. Второе, наоборот, началось совершенно определенно, сразу на том же дворе, в тот же самый день года, но оно тянется сквозь нескончаемую вереницу военных дней и теряется неизвестно где, как старые игрушки, которые мы понемногу сменили на трофейные гильзы, ножи и пистолеты Сперва, погрузившись в поток стремящейся куда-то толпы незнакомых людей, мы обрели только чувство страха перед возможностью потеряться между рядами ободранных эшелонов или быть забытыми на полустанке.

Но потом, по мере неудержимого движения внутри этой взъерошенной человеческой лавины, мы все чаще попадали в такие обстоятельства, когда нам невольно приходилось играть взрослые роли, и потому теперь невозможно сказать, где, собственно, кончается детство и что считать рубежом самостоятельной жизни.

иду по знакомой дорожке павел кадочников

Первая получка — там, первый выход на публику — там, первое серьезное дело, первое настоящее горе — все уже было там, все переболталось в годах войны, и получилось хотя и детство — ведь я был с мамой и братьями, — но какое-то взрослое или уж, во всяком случае, такое, что оно определило всю последующую жизнь.

Безжалостно отбросив забавы, игрушки и впечатления первого безоблачного детства, война подменила их настоящими навыками, вещами и представлениями. В первом детстве двор MXAT: Весь клан Баталовых еще в сборе, и они все тут: И они все на этом дворе не потому, что семья, а потому, что, как и множество других, актеры этого театра.

Во втором детстве тоже двор театра и тоже актеры, только от всей семьи тут — мама и. А вместо декораций — щиты, кое-как приспособленные ящики да старый полуразвалившийся хлам клубных представлений. Бугульминские мальчишки с визгом крутятся около ворот сцены и лазают под кулисами, а я помогаю своему начальнику ремонтировать то, что может еще пригодиться для спектакля: Мой наставник — опытный и единственный рабочий нашей сцены.

Он инвалид, одна нога совсем не гнется, и потому, когда нужно забираться к блокам занавеса или что-то поднять во время перемены, я работаю за верхнего, а он внизу. По ходу перестановок тяжелые вещи ему помогают передвигать актеры.

На сцене холодно и полутемно, но там идет настоящий спектакль. Мама обещает, что, когда будем ставить Островского, она даст мне попробовать сыграть роль официанта. Слова я уже знаю, и свои и чужие. И вообще все, что идет в нашем театре, я помню наизусть: Потом будет театральный вуз и множество прекрасных учителей.

И это будет строгая академическая школа Станиславского, подкрепленная прославленными спектаклями и исполнителями золотой поры МХАТа, самим укладом и атмосферой его закулисной жизни, где мы, студенты или только начинающие актеры, окажемся причастными к магии сценической жизни героев Чехова, Метерлинка, Толстого Все так, но, когда придет эта студенческая пора, у меня, только что окончившего кое-как школу мальчишки, уже будут за плечами десятки бугульминских спектаклей, а главное, вполне сложившийся, суровый, но живой образ театра.

Да простит меня Константин Сергеевич, которому я останусь верен по гроб, но уже там я почувствовал и по-мальчишески догадался, что театр — это нечто большее, чем любое одно его проявление, даже великое и бессмертное.

Театр легко вместил все их наследие и вместит еще бесконечно многое, не менее впечатляющее и прекрасное. И актер или декоратор, какой бы он ни был и где бы он ни служил, в глубине души всегда ощущает. Сколь бы бедным или позолоченным, жалким или прославленным ни был театр, в его повседневной сценической жизни постоянно присутствует сила первородного чуда возрождения, та тайна самого лицедейства, которая легко вбирает в себя все, что было, и все, что еще может случиться на подмостках. И вот именно война, эвакуация, судьба, забросившая нас в Бугульму и подарившая мне театр, которым руководила мама, эти изнуренные постоянным напряжением, случайно собравшиеся по обе стороны рампы люди, эти мучительно рождавшиеся спектакли открыли передо мной ту тайную дверь, за которой, точно синяя птица, скрывается вечная сила всякого театра.

Когда промерзший зал изо дня в день стала заполнять темная, медлительная, далеко не праздничная толпа зрителей с суровыми усталыми лицами, когда оказалось, что и им, опирающимся на костыли, в гипсе и бинтах, видавшим огонь и смерть, зачем-то нужно приходить сюда зимними вечерами и, сдерживая рвущийся из простуженной груди кашель, покорно следить за тем, что совершается на бедной, бог знает чем убранной сцене, а главное, когда сам имеешь хоть какое-то отношение к этому колдовскому единению людей, просто невозможно не уверовать в могущество и высокое человеческое назначение театра.

Здесь все было настолько подлинно, зримо и значительно, что вскоре то первое детство потеряло всякую связь с реальностью, какое бы то ни было влияние и превратилось в подобие сладостного сна, где, пожалуй, только вкусная еда да тепло и уют родного дома настойчиво напоминали о прошлой жизни. Детство всегда переплетено фантазиями, чудесами, сказками, и наш мальчишеский мир, конечно, не был исключением из этого правила.

Однако и тут война по-своему расставила акценты и скорректировала воображаемые картины.

Возвращение (Иду по знакомой дорожке)

Сказочные ужасы потихоньку поблекли, уступив место реальным событиям фронта, рыцари в латах как-то потерялись рядом с живыми героями. Но героизм, порыв, вера в чудо и красота подвига ничуть от этого не пострадали.

Вместе со взрослыми мы так ждали хорошего конца, так ясно представляли себе цену победы, что всей силой детского воображения цеплялись за малейшую надежду, за самый фантастический поворот. А книжные подвиги и сказочные превращения оставались рядом, как слабое, но все-таки еще одно подтверждение возможности преодоления зла и насилия Но, пожалуй, самое неожиданное и явное преломление первого детства и именно сказки в военном времени для меня опять-таки связано со сценой, вернее, с выступлениями, которые актеры нашего театра устраивали в госпиталях для тяжелораненых бойцов.

До войны, в связи с тем что моим отчимом стал Виктор Ефимович Ардов, я оказался в доме, где кроме уже знакомых мне маминых друзей из МХАТа постоянно бывали актеры эстрады, художники и обязательно писатели. Как могли, взрослые, подменяя друг друга, развлекали нас всякими чтениями, играми и рассказами.

иду по знакомой дорожке павел кадочников

Так что в роли Арины Родионовны оказывались самые неожиданные люди. Вечер или какой-то праздник, который на этот раз происходит в квартире у Петровых. Взрослые в полном составе, и, так как детей при этом просто некуда девать, мы тоже крутимся по комнатам.

Когда гости собрались за столом, нас стали выпроваживать спать. Кого-то увели к бабушкам, а моего закадычного дружка Петю и меня заманили в полутемную спальню, пообещав для начала интересную сказку. Мы довольно прохладно отнеслись к этому обещанию, так как насквозь видели уловки родителей, и поэтому расположились слушать рассказчика без особого энтузиазма. Но угомонить детей в тот вечер по какому-то жребию был откомандирован Михаил Михайлович Зощенко. Приезжий, совершенно незнакомый нам гость вошел в комнату, прикрыл дверь и, сев между кроватями, сперва долго молчал.

Мы с Петькой прикинули, что родители послали нам то, что самим негоже, но из вежливости терпеливо ждали. В наступившей тишине через коридор было слышно, как весело и шумно разгорается застолье. По виду гостя, по тому, как аккуратно были причесаны его темные волосы, тщательно завязан галстук и пригнан костюм, мы ждали скучноватый рассказ, может быть, с историческими героями или что-то в этом роде.

Наконец с тем же совершенно серьезным видом, устремив огромные полуприкрытые веками и удивительно темные глаза в угол комнаты, Зощенко начал говорить. Это была не то сказка, не то быль, потому как рядом с фантастическими событиями в ней принимали участие почти все находившиеся в тот момент возле нас предметы, а действующими лицами получались или Петька или я и кто-то из наших мам.

Но чем смешнее закручивалась ситуация, тем серьезнее становился рассказчик. Через несколько минут мы уже закатывались от смеха, а взрослые, оставив свой ужин, с любопытством и завистью заглядывали в детскую.

Михаил Михайлович почти не оборачиваясь прикрывал дверь и невозмутимым тихим голосом медленно и четко продолжал свою историю. Мальчик стал падать, а мама в панике не разобрав, почему ребенок совершенно потерял равновесие, бросилась за доктором, и только потом все пришло к благополучному концу.

Но эта взрослая встреча с рассказом Михаила Михайловича случилась уже после войны, а там, в Бугульме, я и подумать не мог, что когда-то вспомню ту ночную сказку. Уж слишком всё переменилось с тех пор, как мы уехали из Москвы.

Павел Кадочников - Иду по знакомой дорожке - Listen on Deezer

Нас перевели в Казань, потом промерзшей теплушкой мы добирались в Свердловск, в Уфу и, наконец, Бугульма. Летом Петин отец Евгений Петров погиб на фронте Теперь вместе со взрослыми после окончания спектакля я возвращался по пустым завьюженным улицам, когда одноэтажный керосиновый городок уже спал.

Несмотря на поздний час, мы с мамой пили чай, а потом в холодных сенях я тайно курил махорку, тайно, но с достоинством. Ведь кроме какой-то зарплаты ученика я уже получал продуктовую карточку служащего и иногда даже выступал с чтением стихов в шефских концертах. В нашей труппе наиболее близким мне по возрасту был молодой актер Толя Ротенштейн. Я таскался за ним хвостом и при всяком удобном случае давал ему дружеские советы. Он терпел и как мог поддерживал во мне всякие начинания, тем более что во время спектаклей я верно служил сцене и.

Толины роли, его успех и самостоятельность были предметом моей тайной зависти, к его работам я относился особенно ревностно и внимательно. В одном из сатирических скетчей Толя играл пьяного немца, которого партизаны захватили ночью врасплох. Самое смешное было в финале, когда немец мечется в темноте, отыскивая выход. На сцене из этой пантомимы получался целый номер, вызывавший аплодисменты, а в госпиталях, на дневных представлениях, многое терялось.

Площадка всегда маленькая, вместо лавки — два стула, окон, дверей нет, и все выходит как-то куце, скомканно. Ну и прием у зрителей, конечно, хуже. И хотя я выходил в партизанах лишь под занавес, но успех нашего номера очень волновал.

Что только я не таскал с собой на эти концерты, чтобы спасти успех: Но однажды, во время представления, меня вдруг осенило!

Режиссерское прозрение выхватило из памяти штанину! Я вспомнил сказку Зощенко — и долгожданное решение было найдено! Толя согласился попробовать осуществить мой великий замысел. На следующем концерте, где-то в столовой у раздаточного окна, на тех же двух стульях мы снова играли скетч. Но теперь немец сует спросонья две ноги в одну штанину, сует, теряет равновесие, прыгает — и пошло. Хохочут раненые, хохочут сестры, а Толя окрылен, он уже сует во вторую штанину руку, но вдруг отдергивает ее, вроде там мышь.

И кажется, все можно, все к месту, все в радость. За эти секунды перед выходом в бессловесной роли партизана там в столовой я вкусил всю сладость режиссерского ремесла. Я лопался от гордости за свою первую и, наверное, самую радостную в жизни режиссерскую постановку.

Как теперь все это объяснить, если хоть на мгновение отвлечься от времени Сто раз забыл бы я нашу наивную клоунаду и ничего даже близкого той сценической радости не испытал бы, случись это не там и не тогда, потому что все охватившие нас, исполнителей, чувства, все значение удачи, вся сила успеха были заключены в том, что, распахнув души, в тесной столовой смеялись искалеченные, но не сломленные солдаты России, смеялись над врагом, который в тот день был сильнее, богаче и счастливее, чем они, смеялись и до звона в окнах хлопали нам, полуголодным эвакуированным мальчишкам, у которых не было ни имени, ни умения, ни приличных костюмов, ничего, кроме святого желания хоть как-то послужить им в этот тяжелый час.

Когда в году мы вернулись в Москву и я встретился с дворовыми приятелями, первое, что бросилось в глаза, были те разительные перемены, которые произошли в каждом из нас за эти годы. Мы вроде заново знакомились.

Толстый, по кличке Буржуй, стал худой и длинный, как прут; всегда нарядный и вымытый парнишка превратился в нечесаного ободранного хулигана. Себя так не увидишь, но я, конечно, тоже стал совсем. Из довоенных вещей я вырос, а что-то продали в первую же зиму. Теперь на мне была шинель, солдатские ботинки и флотские брюки, в кармане которых уже всегда водились папироски-гвоздики.

Мы съехались другими, и нам предстояло приспособиться друг к другу и к той новой, неведомой жизни, которая наконец-то начиналась дома Наша школа, что и сейчас стоит напротив Третьяковской галереи, — только теперь она служит для всяких одаренных детей — была повреждена бомбой. Правое крыло ее откололось и рухнуло как раз по то место, где находился учительский стол, а внутренняя стена с черными классными досками осталась.

До войны мы учились во втором этаже, и потому наша доска еще долго висела, глядя прямо на улицу. Зимой снег украшал ее раму, а в теплое время дожди придавали черной поверхности скользкий лаковый блеск С тем детством было покончено, а на другое уже не оставалось времени. Дядя с нашего двора Удивительно, но ни спектакли, которые я по множеству раз смотрел на сцене Художественного театра, ни фильмы, в которых снимался Ливанов, ни общение с ним на репетициях, ни закулисные разговоры не заслонили в моей памяти первого впечатления, которое он произвел на всю нашу мальчишескую компанию.

Яркое, неожиданное, дерзкое, это первое явление Ливанова осталось в сознании вместе с обрывками ребяческих игр как потрясение, как открытие, навсегда соединившееся и с ним самим и с его созданиями. Мне было четыре или пять лет от роду. Вместе с родителями я жил в маленькой темной комнатушке в доме, крыльцо которого выходило прямо во внутренний двор МХАТа.

Сидя на ступеньках нашего жилища, сквозь огромные ворота в задней стене театра я мог видеть, как на сцене меняют декорации. Летом станки выносили на площадку под открытым небом, и тогда все эти сценические чудовища оказывались точно против наших дверей.

В погожие дни актеры всех рангов проводили здесь свое свободное время. Многие из них забегали к нам в комнату выпить в перерыве чашку чая или поболтать. В числе других у нас, конечно, бывал и Ливанов. Но все они составляли другой, взрослый мир, и я никогда бы не смог выделить в памяти именно его, если бы не история с печкой. В те времена многие московские дома обогревались такими печами, так что само по себе это сооружение не представляло никакой диковины.

За углом печки стояла моя кровать. Вечером, когда собирались взрослые, меня еще отгораживали маленькой ширмой, и тогда получался уютный полутемный закуток, в котором я был всемогущим властелином. В одно прекрасное утро я мимоходом взглянул на печку и остолбенел.

Несколько квадратиков ее передней стенки превратились в забавные яркие картинки. Это было тем более поразительно для детского воображения, что мне и моим приятелям постоянно попадало за испачканные разными способами изразцы.

Рисунки чудесным образом преобразили комнату. Серьезная настоящая печка как-то сразу превратилась в игрушечную, обрела иной смысл и назначение. То, что накануне вечером, в собрании взрослых, было веселой ливановской шуткой, стало для меня и для всех моих друзей событием незабываемым, из ряда вон выходящим. Однако тем дело не кончилось — главный удар Ливанова был впереди.

Через несколько часов, когда я уже собрал всех ребят двора на вернисаж, в комнате неожиданно появился огромный дядька с красками и кистями в руках. Сомнений не могло быть, и мы разом, не переглядываясь, поняли, что это — Он.

А Он, мгновенно угадав свою роль и значение всего происходящего, тут же, не нарушив гробового молчания, мазанул яркой краской по чистой глазурованной поверхности. На наших глазах белая плоскость печки стала превращаться в веселую цветную галерею. Захлебываясь от радости, мы наперебой подсказывали темы, а Он, уже стоя на коленях и, кажется, ликуя не меньше нашего, с упоением заполнял изразцы новыми и новыми рисунками. С того дня нашу печку перестали мыть, и даже взрослые заходили специально, как в музей, посмотреть на.

Вот и вся история. Теперь несколько слов, которые я могу прибавить к этому сегодня, скатившись на пятьдесят ступенек вниз от тех прекрасных лет.

По осееней по дорожке дорожке мы идём

Мне кажется, что в том первом бессловесном явлении Ливанова, как в фантастической пантомиме, по-своему было обозначено всё, чем он всегда отличался и как артист и как человек. Леонид Кострица - Мы друзья - перелётные птицы Любовь Орлова - Журчат ручьи Муслим Магомаев - Бухенвальдский набат Юрий Гуляев - Орлята учатся летать Валентина Белова - Журчат ручьи Панков - Песня о дружбе Михаил Новохижин - Огонёк в горах Тамара Кравцова - Свидание Юрий Пузырев - Ну почему ко мне ты равнодушна Виталий Доронин - Для своей любимой Владимир Макаров - Русская песня Зоя Рождественская - За дальнею околицей Михаил Новохижин - Я сказал тебе не все слова Ружена Сикора - Знакомые Вера Красовицкая - На крылечке Евгений Кибкало - Всё выше Леонид Утесов - У самовара я и моя Маша Людмила Гурченко, сёстры Шмелёвы - Пять минут Анатолий Александрович - Под окном черёмуха колышется Владимир Отделенов и Евгений Кибкало - К дальним планетам Галина Бовина и Владислав Лынковский - Быть не может Лариса Голубкина - Мы только знакомы Майя Кристалинская - Город спит Братья Франконисы - Там, где высокий клён Владимир Макаров - Любовь шагает по Земле Владимир Нечаев - Если б гармошка умела Иван Скобцов - Мимо сада городского Ружена Сикора - Живёт на свете песенка Виктория Иванова - Лучше нету того цвету Владимир Нечаев - Всегда ты хороша Кола Бельды - Солнце в ресницах Лев Лещенко - Товарищ Владимир Нечаев - Колокольчики звенят Владимир Нечаев - На улице Заречной Галина Бовина и Владислав Лынковский - Телефон Леонид Кострица - Вечерняя песня Леонид Утесов - Бомбардировщики Георг Отс - Бухенвальдский набат Евгений Кибкало - Комсомольцы-беспокойный сердца Олег Анофриев - Мечта геолога Павел Рудаков и Вениамин Нечаев - Мишка Пётр Лещенко - Чубчик Александра Коваленко - Улетают журавли Валентина Дворянинова и Вадим Мулерман - Вальс на асфальте Валерий Никитенко - Хорошо Гертруда Юхина - Встречу тебя Ирина Масленникова - Травушка-муравушка Виталий Власов - Если б гармошка умела Владимир Бунчиков, Владимир Нечаев - Песня друзей Георгий Виноградов - Расцвела сирень-черемуха в саду Дмитрий Ромашков - А в Подмосковье Татьяна Семёнова - Журавлиная песня Владимир Захаров и Вера Красовицкая - Песня о счастье Владимир Макаров - Песенка неженатого парня Глеб Романов - Почему Евгений Кибкало и Нина Поставничева - Звёздная ночь Пётр Лещенко - Дуня Блины Нечаев - Давно мы дома не были Виктор Селиванов - Для чего мы служим, парни Владимир Бунчиков и Владимир Нечаев - Вечер на рейде Владимир Макаров - Мне б только знать Владимир Нечаев - Полюбил я неудачно Борис Чирков - Крутится, вертится Виталий Доронин - Куплеты Курочкина Владимир Нечаев - Сирень-черемуха Зоя Фёдорова - Наша бабушка Варвара Леонид Утесов - Марш весёлых ребят Вокальный октет пу А.

Шилова - Песня о Сталинграде Иван Шмелёв - Казаки в Берлине Квинтет Балашова - Гренада Николай Гришанов и Иван Шашков - На селе горят огни Эдуард Хиль - Вы разрешите с Вами познакомиться Александра Коваленко - Прощальная песенка Борис Чирков - Любо, братцы, любо Вероника Круглова - Город спит Владимир Трошин - Учитель Кола Бельды - Мой Нарьян-Мар Владимир Бунчиков - Прощайте, скалистые горы Галина Бовина и Владислав Лынковский - Пусть завтра Герман Орлов - Ведь мы же с тобой Ленинградцы Клавдия Шульженко - Давай закурим Лев Полосин и Борис Кузнецов - Орлята учатся летать Валентина Левко - Орлёнок Валерий Никитенко - Одиннадцатый печальный маршрут Владимир Макаров - Буфер бьётся пятаком зеленым Михайлов - Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат Алексей Покровский - Выткался на озере Владимир Бунчиков - Школьный вальс Георгий Абрамов - Вспомним походы Иван Санин и Яков Фельдцер - Ай, да парень Марк Бернес - С добрым утром!

Владимир Макаров - Наш дом на земле Евгений Кибкало - Спортивный марш Леонид Утесов - Московские окна Пётр Лещенко - Сердце Эльмира Жерздева - Я влюблена в одни глаза